В Санкт-Петербурге после почти четверть векового перерыва триумфально завершились гастроли балета Большого театра. Были показаны балеты Григоровича, которые являлись, а, может быть, и сегодня являются визитной карточкой Большого театра. В этот раз это были «Спартак» и «Иван Грозный».

В завершении гастролей была показана одна из недавних премьер – балет Юрия Посохова «Пиковая дама». Но особо хочется отметить показ балета «Бриллианты» Джорджа Баланчина, в котором могли принять и петербургские артисты (напомню, что из-за окончания срока действия лицензии, он уже не идет на сцене Мариинского театра). Как оказалось, по этой же причине, это были последние показы и Большого театра.

В последний день ведущую партию в балете «Изумруды» исполняла прима Большого театра Евгения Образцова. Она же была и первой исполнительницей этой партии в Большом. На этом эра Баланчина в России завершается. А начало ей положила постановка балета «Тема с вариациями» в 1986 году в ленинградском Малом театре оперы и балета (ныне Михайловский театр).

Постановку осуществил Александр Прокофьев без разрешения фонда Дж. Баланчина. Первая «легальная» премьера балета Баланчина (это опять была «Тема с вариациями») состоялась 21 февраля 1989 года в театре оперы и балета имени Кирова (ныне Мариинский театр).

Художественный руководитель балетной труппы и главный балетмейстер Олег Виноградов отмечал: «Мы счастливы, что мечта наша осуществляется, наконец состоится первая официальная премьера в Советском Союзе. В театре, где он вырос, где воспиталась его эстетика».

Символично, что последний показ балета Баланчина прошел на сцене того же театра. Евгения Образцова заканчивала то же училище, что и Джордж Баланчин, выступала одно время на сцене того же театра. 5 мая 2012 года в день премьеры в Большом театре она исполняла партию Виолетт. Эту же партию она исполнила 12 мая 2024 года в последний день показа балета Баланчина на российской сцене.

Мне посчастливилось присутствовать на премьере «Драгоценностей» в Большом театре. Вы были в первом составе, танцевали «Изумруды».

Расскажите, как шла работа над балетом. Ведь его переносили на сцену Большого репетиторы из фонда Баланчина. В чем отличие их работы? И есть ли оно? Кто осуществлял кастинг? Я не помню, танцевали ли вы балет «Драгоценности» на сцене в Мариинском театре? Если да, то какой из триптиха?

— В Большом театре в балете «Изумруды» я танцевала с первого дня, со дня премьеры. Кастинг осуществляла Сандра Дженнингс, которая выбрала меня на партию Виолетт в премьерном спектакле. Одновременно я учила сольную партию в балете «Бриллианты». Для «Бриллиантов» кастинг проводила Мэрил Эшли. В Большом я танцевала две партии – в «Изумрудах» и «Бриллиантах».

В Мариинском театре я не успела станцевать в балете «Драгоценности». К слову сказать, «Рубины» я вообще не танцевала никогда. Спектакль «Драгоценности» остался для меня очень любимым и важным.

А партию Виолетт в «Изумрудах» я танцевала в первый день премьеры и в последний наш день, когда мы танцевали на гастролях в Мариинском театре, так как наши права тоже закончились. Но очень продолжительную жизнь я провела в этом спектакле и очень этому рада. Роль Виолетт для меня вообще особенная. Может быть потому, что я как-то сразу ее полюбила и очень много ее танцевала.

Образ Виолетт Верди как главной исполнительницы этой партии был очень важен для меня. Я была знакома с Виолетт. Более того, я готовила с ней эту партию, но уже после того как состоялась премьера. Я просто посчитала это своим долгом, когда мы с ней встретились в Париже на юбилее Пьера Лакотта поговорить, спросить, узнать, чтобы она хотя бы что-то показала своими восхитительными руками, рассказала, как она всегда это рассказывала с юмором.

Она была восхитительная женщина, и конечно почерпнуть что-то от ее оригинальной Виолетты было для меня драгоценным подарком. Я очень счастлива, что могла пообщаться непосредственно с самой первой исполнительницей этой партии, в честь которой она и названа.

Балет «Изумруды» очень много значит для меня еще и потому, что в музыке Габриеля Форе, одного из моих самых любимых композиторов, я чувствую очень много философии, очень много пространства для фантазии. Для меня это и Париж, и аромат духов, и какая-то восхитительная нетронутая природа, легкий ветерок, который колышет деревья…

Все это для меня пластика и хореография «Изумрудов». И полное растворение в музыке Форе. Поэтому «Изумруды» для меня это самый глубокий из трех балетов, которые существуют в «Драгоценностях».

По воспоминаниям Олега Виноградова, он внес небольшие изменения в балеты. В частности, добавил работу корпуса. А вносили ли изменения в постановку в Большом театре? Он отличается от спектакля Мариинского (я не говорю о костюмах, которые в Большом разрабатывались специально).

— Я думаю, что постановки в Мариинском и Большом, конечно, отличаются. Потому что в Мариинском театре «Драгоценности» шли давно, а, как мы все знаем, по традиции наши русские мастера педагоги и артисты конечно же вносят свои изменения. Это происходит потому что талантливые люди просто не могут работать под копирку и конечно у каждого какие-то свои мысли, свои положения корпуса, которые ему удобны и красивы, и естественно что-то менялось.

Но в Большом театре в меньшей степени, потому что постановка относительно свежая и с нами работали строго. В принципе изменения мы долгое время не вносили, но чем балет дольше живет, тем больше изменений появляется. Но думаю, что Большой театр был более близок к оригиналу, во всяком случае к тому, что нам показывали Сара Дженнингс и Мэрил Эшли.

Я прекрасно помню эти репетиции и для меня хореографически не многое поменялось. Но разумеется, я, как и многие другие, работала от себя и находила какие-то свои мысли и конечно же мне очень много подсказывал мой педагог Надежда Грачева.

Сложно ли было танцевать с солистами Мариинского театра?

— Я танцевала с артистами Большого театра. Это был полностью наш состав «Изумрудов». И на сцене мы не соединялись с артистами Мариинского. Поэтому различий в «Изумрудах» я не наблюдала. Но в другие дни танцевали артисты Мариинского театра. И там, конечно, были отличия, даже в хореографическом рисунке.

Поэтому нас, наверное, не стали соединять, потому что немного разные интерпретации, и это, пожалуй, правильно – два театра показали разные варианты. Но с артистами Мариинского театра мне работать не впервой, все же у меня было 9 лет работы в Мариинском театре. Это по сути мой первый дом, и я не чувствую себя здесь гостем. Поэтому для меня это привычная атмосфера.

Не мучила ностальгия? Какие ощущения вы испытали, когда
танцевали на своей родной сцене, на которую не выходили много лет?

— Я, действительно, давно не танцевала на сцене Мариинского театра. Но когда я уже работала в Большом театре, я еще два года работала как приглашенная балерина в Мариинском театре и танцевала на новой сцене Мариинского театра. И еще тогда отметила, как она прекрасна. Она мне очень понравилась. На самом деле, ничего не изменилось. Я не считаю ее жесткой. Так мне во всяком случае показалось. Достаточно удобная, большая, очень красивый зрительный зал.

Тогда почему она оказалась столь травматичной для солистов
Большого театра?

— Я так не считаю. Если не ошибаюсь, на первом спектакле балерина
получила травму, но тут дело не в сцене. Такие обстоятельства случаются у всех. У всех всегда что-то болит, и никто не знает, какая давняя травма выстрелит. Больше других случаев таких я не знаю. По-моему, артисты все очень успешно выступили. Все живы здоровы. Потому на сцену грешить, наверное, точно не нужно.

Сцена Мариинского театра отличается от сцены Большого театра?

— Конечно, она отличается от сцены Большого театра прежде всего тем, что на ней нет поката. Это абсолютно прямая сцена. К ней не нужно
приспосабливаться в плане угла поката. В Большом театре у сцены много возможностей и она изначально с достаточно большим покатом.

Но от спектакля к спектаклю она трансформируется, и некоторые спектакли мы танцуем на абсолютно прямом полу, а другие — на огромном покате. Поэтому мы сами у себя же дома в Большом театре привыкли адаптироваться к разному полу. У сцены Большого театра очень большие возможности. Сцена Мариинского-2 просто прямая достаточно большая и очень удобная.

Баланчин – это все же неоклассика. А как вы относитесь к
современной хореографии? Кто вам нравится? Исполняете ли ее? Если да, то что?

— Я хорошо отношусь к современной хореографии. Но на мой взгляд, что я неоднократно отмечала в интервью, очень мало качественной современной хореографии можно увидеть на сцене российских театров. Я не могу назвать такое большое количество спектаклей или даже миниатюр, которые меня бы очень сильно вдохновили и мне захотелось бы танцевать эту хореографию.

Из самых последних я могу отметить «Танцеманию» в Большом театре. Действительно это было интересно, качественно. Это работа Вячеслава Самодурова. Это меня как зрителя, как артиста само собой, очень впечатлило. Такие балеты, конечно, есть, но их мало. Если бы их было больше, я бы с удовольствием в них участвовала.

Но в данном случае я действую по принципу – пусть это пройдет, я на это посмотрю и, может быть, со временем я в это войду. Но как правило впоследствии желания не возникает… Может, поэтому я не так активно принимаю участие в современных балетах.
Из современных хореографов, чью хореографию я хотела бы исполнить на данном этапе моей творческой жизни, я, наверное, отмечу Марко Гекке.

Часто ли вы бываете в Петербурге? Видите ли вы изменения в нашем городе?

-Наверное не так часто, как хотелось бы. Но изменения в городе я замечаю. Город живет, и та часть, которая вокруг Мариинских театров и концертной площадки, явно меняется, и я вижу, что к лучшему. Скоро, наверное, будет совсем хорошо. Мои родители живут в этом районе, и я часто приезжаю к ним в свою же квартиру. Поэтому этот район хорошо знаю. В окрестностях становится интереснее и красивее.

Но, если откровенно говорить, хотелось бы, чтобы темпы были чуть побыстрее. Примерно, как в Москве (смеется). И чтобы вся эта реконструкция, облагораживание проходили чуть быстрее.
Потому что набережные, на мой взгляд, на всех каналах могли бы быть поаккуратней и соблюдаться в большем порядке.

Вас называли музой Пьера Лакотта (Пьер Лакотт (1932-2023) –
знаменитый французский балетмейстер, реставратор старинной
хореографии.

— Музой Лакотта, потому что он выбрал меня в первый год работы в нашем театре и на протяжении всей творческой жизни выбирал для главных партий в своих балетах. Так же выбрал меня для выступления в Сильфиде на своём юбилее на сцене Гранд опера в Париже. Он всегда отмечал мою школу, работу рук, ног и стоп. Спасибо моим великим педагогам.

Вы, на мой взгляд, прекрасная модель для скульптора. Уверена, что
ваш супруг, известный скульптор Андрей Коробцов вас лепил…

— Спасибо. Действительно, мой супруг Андрей Коробцов – известный
скульптор, скульптор-монументалист и сделал ряд уже достаточно известных крупных скульптурных композиций. Таких, как Ржевский мемориал, памятник Курской битве, памятник мирным жителям в Гатчине, который открылся в январе этого года в честь снятия блокады. Это было очень знаменательное событие.

Конечно, же у него есть миниатюры и работы, которые он посвятил балету. В принципе балет в моем лице его вдохновил, чему я, безусловно, очень рада. И действительно, у него есть ряд моих изваяний. Он посмотрел почти весь репертуар театра за достаточно короткий период и запечатлел меня практически во всех образах.

Как вы познакомились с вашим будущим мужем?

— Я познакомилась с ним, заинтересовавшись одной из его работ. А точнее его выпускным проектом – памятник Евгению Родионову – воину, который воевал в Чеченскую войну. И я связалась с ним и попросила узнать, где находится памятник, где можно его видеть.

Но он сказал, что хочет сам показать памятник и назначил встречу в филиале Академии живописи, ваяния и зодчества в Камергерском переулке. Там мы с ним впервые и увиделись. Я пришла с мамой, потому что это было в большей степени желание моей мамы прийти и посмотреть памятник, познакомиться с мастером, который был так молод. Увиденное нас очень впечатлило, и в благодарность за экскурсию я пригласила его в Большой театр. Так мы стали общаться, дружить и в дальнейшем связали наши судьбы.

Чем увлекаются ваши дочери? Чей талант они унаследовали?

— Нашим девочкам уже почти восемь лет. Они близняшки. София и
Анастасия очень любят заниматься иностранными языками, изучают
английский и французский. Конечно же, они занимаются в студии балета, но пока только для развлечения. Балет не является их целью.

Хотя они регулярно посещают театр, и я приобщаю их к искусству. Стараюсь, чтобы они больше слушали классическую музыку, видели красивые хорошие постановки, но пока не могу сказать, что они загорелись идеей стать балеринами. Но зато они прекрасно лепят из глины и пластилина. Так что думаю, что папина генетика взяла верх и у девочек более художественный склад ума. Им интересно творить, лепить, делать что-то своими руками, рисовать. Значит, будем развивать их в этом направлении и посмотрим, что получится.

Балет – это совершенная красота: красивые стройные девушки и
юноши, красивые движения и позы. Все красиво. И вот вы выходите из театра и видите несовершенство окружающего мира. Например,
пропойный опустившийся пьяница или вечный забор рядом с
Мариинским — 2. Что вы чувствуете? На вас это как-то влияет?

— Тут даже не обязательно быть артистом балета или представителем другой творческой профессии, чтобы не страдать от подобных видов и ощущений. Я в принципе с трудом переживаю падение человека. Даже не просто постороннего бомжа, даже элементарно опускание моих знакомых. На меня это влияет очень удручающе. Я очень сильно это переживаю, потому что да, наверное, несовершенство этого мира меня затрагивает очень остро.

Что касается эстетического несовершенства, это тоже все ужасающе. Стройка есть не только у Мариинского театра, хотя я сочувствую тем, кто ее наблюдает уже столько лет. Перед моим домом тоже есть стройка, но я вижу улучшение. Сила человеческого намерения – когда ты чего-то очень хочешь, от этого очень сильно страдаешь, но в результате получается так, как ты мечтал.

Перед моим домом была страшная поликлиника. Она была настолько страшна, что я поставила цветы размером с окно, чтобы не видеть виды из окна, а видеть прекрасные цветы, но тем не менее спустя время поликлинику стали реконструировать и сейчас это будет белоснежное, с какими-то канелюрами восхитительное здание. Сейчас его облицовывают, и я потихоньку начинаю думать, куда бы мне убрать эти огромные цветы, потому что на такой дом я смотреть хочу.

Единственное, что я могу сказать, что при том ужасе, который часто видишь и чувствуешь, сила человеческого намерения иногда творит чудеса. Поэтому надо желать лучшего, стремиться к прекрасному и тогда, быть может, и вид за окном улучшится и состояние людей не будет таким ужасным. Это конечно для успокоения, но иногда работает.

Спасибо большое за интервью. Мне остается только выразить
призрачную надежду дожить до того времени, когда снова на российской сцене мы сможем увидеть работы Баланчина и других выдающихся мировых хореографов и опустившийся «железный занавес» вновь поднимется. И Вы сможете станцевать Вашего любимого Гекке на российской сцене.

/Ирина Сорина/